nonemu


Я хотел бы сказать, что мой разум растворяется, разрушается, испаряется, но это не будет полностью верно – на него капнули водой, и теперь он размыт до того, что цвета почти исчезли, но еще видны очертания. А все благодаря таблеткам.

Удивительно, какая психологическая зависимость появляется от них, стоит только понять, какой результат они дают. Честно признать, мне даже сложно и страшно представить, как я буду обходиться без них, когда покину страну. Да и если уж совсем на чистоту, относительный покой для меня будет еще, грубо говоря, полгода, пока мне не наступит восемнадцать, потом либо уже во взрослый диспансер, либо стараться обходится без таблеток и снова свалиться в то состояние, которое у меня было до моих походов к психиатру, либо пуститься по пути относительного криминала и покупать спасительную дозу без рецепта.

Мне страшно, потому что с моим сознанием на тот период времени творился самый настоящий психодел, о котором никто даже не знает, голос, который я слышала пару раз – лишь маленькая капелька в тех событиях. Я до сих пор не знаю, как смогла не натворить глупостей и все-таки не порезать себя. Наверное, мой внутренний страх боли гораздо сильнее, чем кажется. К сожалению, болевой порог у меня выше, чем следует, поэтому я боюсь, что когда-нибудь все-таки причиню себе какой-либо умышленный вред.

И вот хоть я и говорила, что мне страшно, но в то же время я и жду того момента, когда вернется снова этот пиздец. Меня разъедает какое-то мазохистское нетерпение, потому что тогда я испытывала хоть какие-то эмоции – страх. Это была самая сильная и самая честная эмоция, пока все остальные отсутствовали и продолжают отсутствовать. Тогда я была наиболее честным с самим собой, я было разрушенным, разлагающимся, но полным вдохновения. Тогда мне был незнаком арт-блок, я рисовала то, что меня волновало, я не могла выплеснуть это, но я варилась в своем состоянии и была готово для преображения обыденности.

Когда я прочитал свои старые записи, то сначала даже ужаснулась от того, что это было. Мое отрицание собственного существования и существования окружающих людей было ужасающим, но притягательным. Я даже не знаю, почему. Но это так. Мои мысли скакали от одного другому, прерывались на середине слова и шли дальше, зацикливались, я буквально чувствовала их движение в своей голове, от чего она постоянно болела. Я тряслась, душила себя, называла разными именами, не узнавала других, но испытывала эмоции – страх и гниль. Это было хоть что-то. Сейчас же я – полуживой труп в относительном здравии. Мой мозг подпитывается нейролептиками – желудок. Я боюсь того момента, когда придется отказаться от них, но и жду с нетерпением. Тогда у меня было хоть что-то, тогда у меня был мир.

Я понимаю причину, почему люди, мечтающие избавиться от своих болезней, боятся ее потерять: мы не знаем другого, не помним, что можно жить как-то иначе, болезнь обволакивает всю нашу жизнь, что буквально становится важной ее частью, а очень сложно заполнить эту большую пустоту, если она вдруг исчезнет – тебе придется учиться жить заново.

Этим летом я поеду на две недели в Тулу, и если я буду принимать таблетки, то все раскроется, польются раздражающие вопросы, на которые мне не хочется отвечать, потому что у меня нет желания объяснять людям хоть что-то касательно моего здоровья. Поэтому я не буду пить там таблетки, я добровольно от них откажусь. Не без удовольствия.

Мое сознание – маленькая черепная коробка. Шкатулка с потерянным ключом, можно посмотреть только через замочную скважину, а там…